Все чаще выключается свет, недавно заканчивал прободную язву при свете коптилки, шить пришлось почти на ощупь. А главное — холод не располагает к широкой хирургической работе. Делаем с Сосняковым только самое неотложное. Вчера получил от Муси несколько старых, октябрьских писем. Им живется неплохо, но, видимо, омрачают мысли о нашей судьбе. 2 января дочульке исполняется девять лет. Большая девуха! Какова она, изменилась ли? Часто поглядываю на ее портретик и слышу ее голосок. Сегодня впервые за полгода у меня выходной день! Побывал в театре, в Музкомедии — посмотрел «Три мушкетера». В холодном и большом зале театра Пушкина около сотни продрогших зрителей, в шубах и галошах. Мрачно смотрят на бедных актеров, синих от холода и плохо разыгрывающих скучную оперетту. Побывал у Заблудовских. От них никаких сообщений, хотя прошло уже больше месяца со дня их отъезда… Сейчас сяду за письма. Следующая запись — уже в 1942 году!

5 января 1942 г. Вот и начался 1942 год… Встретил его в клинике, на дежурстве. К вечеру 31 декабря начался жестокий артобстрел района. Привезли раненых. Обработку закончил за пять минут до начала нового года. Начало это безрадостно. Видимо, уже близится предел человеческих испытаний. Иссякли все мои дополнительные источники питания — вот он, настоящий голод: судорожное ожидание тарелки супа, притупление интереса ко всему, адинамия. И это ужасающее равнодушие… Как безразлично все — и жизнь, и смерть… Все чаще вспоминается екатеринбургское предсказание о моей смерти на 38–м году жизни, то есть в 1942 году…1 Резко осунулись старики, особенно отец. Мать ходит больная, раздраженная. Крайне угнетает общий развал городского хозяйства. Света нет вовсе уже больше недели — длинные зимние вечера проводим при свете коптилки. Воды нет, канализация не работает. Трамваи не ходят. В клинике все это еще ужаснее. Особенно беспросветная тьма.