Один из самых важных результатов наблюдений—это что все наши психические состояния по сути состоят из форм энергии. Мы считаем некоторые из форм—удовольствие, свободу—хорошими, а другие—страдание, вину—плохими. Но осознать их как просто формы энергии значит извлечь “ложное я” из ситуации, и убрать “двойной тупик”. В этом отношении я особенно рекомендую восьмую главу—“Живущая пустота”, и упражнение под названием “Головоломка Эйнштейна”, в котором конфликт (в данном случае, сохранять отношения или разорвать их) рассматривается как частицы в пространстве, а затем пространство рассматривается как состоящее из того же вещества, что и частицы (как сказал Эйнштейн). Результат: “конфликт исчезает”.

Что занятно в Волинском—так это чувствовать, как блестящий ум радуется своей способности решать проблемы. Он искренен насчет собственных озарений и как они к нему пришли; он говорит с открытостью человека, которому нечего скрывать. Так что даже помимо упражнений, сама книга оказалась для меня бодрящим и поэтому терапевтическим переживанием. Отвечая на живость Волинского в преодолении проблем, читатель сам начинает опережать его и испытывать чувство собственной свободы—то, что Бакминстер Фуллер имел в виду, когда заметил: “Я как бы становлюсь глаголом”.

Каждая психотерапия—это попытка “составить карту души”. Аналогии вроде принципа Гейзенберга—это просто разновидность “координатной системы”, которая помогает нам взять собственный курс. Уильям Джеймс предпочитал начинать с аналогии жизненных резервов, рассматривая душу как аккумулятор, который может разрядиться. Гурджиев предпочитал аналогию со сном и войной против сна. Франкл видел это как проблему “закона обратного усилия”. Что радует меня в Волинском—это что он еще раз доказал, что хорошая исходная “система координат” может дать нам возможность разобраться с проблемой, и вызвать здоровое чувство свободы, способности человеческого ума решить любую проблему. Как Джеймс, Франкл, Маслоу, Роджерс и Ассаджиоли, Волинский обнаружил новый и очень оригинальный способ дать нам осознать одну из самых парадоксальных истин насчет человеческой реальности; что точнее говорить, не “У меня есть свобода”, а “Я—свобода”.