Дед Мартемьян обычно держал такую свежепросоленную рыбу — хариуса или семгу — в полиэтиленовом мешочке около часа, если на солнце; а если в тени, и того дольше, но Володе стало невтерпеж. Он достал из сумки кусок хлеба, взял мешочек с соленой тушкой и уселся на валуне, на котором раздевался: поближе к воде, где немножко меньше было комаров.

Он крякнул, садясь и разворачивая мешочек с хариусом: в мешочке уже переливался вдоль прозрачных складок янтарный хариусовый сок, выгнанный солью. Приоткрыв мешочек, Володя приставил его края к губам и выпил жгуче-соленую жидкость, опять крякнув. Это было смешно — то, что он крякал, как дедушка, и Володя сам рассмеялся. Его смех странно смешался с шумом реки. Он откусил кусок хлеба, потом развернул тушку и бережно положил ее на камень, чешуей вниз, потом вынул нож, вытер его об штаны и осторожно срезал мясо со шкурки. Мясо сочилось жиром и соком, оно уже еле заметно пожелтело — значит, схватилось солью, а под самой шкуркой, если срезать аккуратно, находился тонкий коричневато-розовый слой, признак породистой рыбы. Костей в хариусе почти не было, если не считать хребта и тонких ребер.

Теперь Володя стал есть, внимательно оглядывая каждый кусок, перед тем как отправить его в рот, и сдувая с него комаров. В первые мгновения трапезы Володя видел только эти куски хариусового мяса, больше ничего. Берег, река, небо и горы — все исчезло: он видел только куски мяса перед своим носом и ощущал во рту его вкус… Это был вкус сразу многих вещей — солнца, воды, травы, рыбьего жира, и все это было чуть тронуто солью. Но только лишь тронуто на поверхности — в глубине мясо хариуса было еще пресным, упругим, оно как будто похрустывало на зубах, хотя этот хруст был скорее ощутим, нежели слышен. Володя ел не спеша, тщательно прожевывая каждый кусок.