Когда я странствовал по Китаю в 1905–1906 годах, я был полностью подготовлен вышеописанным образом к тому, чтобы засесть за пока еще неразрешенную проблему — китайскую религиозную концепцию истины. Практическое изучение психологии монголоидов, которых я встречал во время моих путешествий, уже показало мне, что их нецентрическая концепция вселенной может представлять собой описание внутренней связи реальных психологических характеристик сознания. Поэтому я подготовился к рассмотрению доктрин мастеров религии и философии без той предвзятости, которая всегда делала тщетными усилия путешествующих синологов и всех ориенталистов, за исключением разве что Раиса Дэвидса. До него переводчики, наивные до абсурда, а чаще слепо самонадеянные, неизменно считали, что китайские писатели излагают более или менее искаженные или деградировавшие версии христианской концепции или же крайне пустые нелепости. Даже такой великий человек, как Макс Мюллер, в своем предисловии к Упанишадам смог только отдаленно предположить, что кажущаяся тривиальность и глупость многих пассажей в этих так называемых священных писаниях может произрастать из нашего незнания подробностей в области древнеиндийской истории и религии, их понимание же может сделать эти тексты разумными.

Во время моих уединенных странствий по гористым пустыням Юн Нань духовная атмосфера Китая проникла в мое сознание благодаря отсутствию каких бы то ни было интеллектуальных раздражителей для моего мыслительного аппарата. Понемногу Дао Дэ Цзин открыл моей душе свою простоту и величие, в то время как условия моего физического существования, не менее чем духовные состояния, проникали в святилища моего духа. Философия Лао Цзы передавалась мне сама, несмотря на настойчивые усилия разума подчинить ее, дабы привести в соответствие с моими предвзятыми представлениями о том, что должен значить этот текст.