Он поднимался все выше и выше, останавливаясь на редких пастбищах и питаясь любыми травами, какие ему удавалось найти. Чтобы поддержать едва тлеющую искру жизни, он пил воду из горных ручьев, находя их по мелодичному журчанию. Его раны постепенно заживали, опустевшие глазницы перестали слезиться. Но он продолжал взбираться вверх, подальше от людей, без всякой причины подвергших его безумным пыткам.

Воздух становился все более разреженным. Ему больше не попадались ветви деревьев, которые можно было очистить от коры и использовать в пищу. Он больше не находил трав. Теперь он вынужден был продвигаться ползком, опираясь на колени и кисти рук, испытывая страшное головокружение, не зная, как помешать ужасным мукам голода.

Воздух становился холоднее, порывы ветра делались более резкими, но он упорно продолжал подниматься вверх, как будто движимый каким-то внутренним импульсом. Несколькими неделями раньше, в самом начале своего путешествия, он нашел прочную палку, которая помогала ему отыскивать свой путь. Теперь его трость постоянно упиралась в препятствия, и от нее больше не было пользы.

Молодой монах внимательно смотрел на старого человека. Никаких признаков движения. Юноша начал беспокоиться, все ли в порядке, но утешил себя тем, что «Почтенные Старцы» живут прошлым и никто не может заставить их проявить поспешность.

Он стал внимательно осматривать голую пещеру. Она действительно была голой. С выступающего каменного пальца скорбно свисала давно превратившаяся в лохмотья шафрановая мантия, выбеленная солнцем. И ничего больше. Ничего.

Древний человек размышлял над своим прошлым, он думал о той боли, которую пришлось ему испытать, когда его пытали, калечили, вырывали глаза. Это было тогда, когда он был так же молод, как сидящий перед ним молодой человек.

Обезумев от бесплодных усилий, он все время натыкался посохом на странный барьер, внезапно возникший перед ним. Тщетно он старался что-то увидеть через свои пустые глазницы. Наконец, обессилев от бесконечных бесплодных попыток, он рухнул к подножию таинственного барьера. Слабая струйка воздуха едва шевелилась над его изголодавшимся телом, из которого постепенно уходили тепло и жизнь.