Лишь глядя на все это сквозь призму времени, можно понять вспышку интереса к метафизике и мистицизму в США тридцать пять лет тому назад. В то время мы все были слишком близки к критической ситуации, чтобы осознать ее смысл или важность. Это была поистине последняя линия обороны индивидуального религиозного мышления, убедительное выражение народного самосознания. Ортодоксия не сумела выработать динамичную религию, которую народ мог бы использовать при решении практических проблем. Она не предлагала никакой программы духовной, нравственной или этической самодисциплины. Росло давление материализма, а тяжелая депрессия привела к утрате традиционных моделей, которые служили основанием поведения более старших поколений. Психология с фрэйдовским акцентом становилась мощной силой в человеческом мышлении. По первым мостам, наведенным между Востоком и Западом, пришло несколько восточных учителей, которые вскоре сами себя загнали в тупик и в значительной степени способствовали возникновению замешательства среди своих учеников. Все хотели мыслить масштабно глубоко и широко, но были безнадежно не подготовлены к этому. Эту всеобщую потребность нещадно эксплуатировали, и во многих случаях человеческое доверие оказывалось трагически обманутым.

Из этой приводящей в недоумение алхимии получилось кое-что хорошее, обогатившее нашу религиозную жизнь, но не обошлось и без крайних нелепостей вроде того совершенно неизбежного результата, когда те, кто мало знают, пытаются вести за собой остальных, которые знают и того меньше. Отдавая себе отчет в опасности этой ситуации, я рекомендовал не проявлять консерватизм, а постоянно разъяснять основные положения. Мне казалось, что социальные установки людей необходимо с известной решительностью подвергать цензуре и что нельзя позволять кому-либо пренебрегать элементарными нормами поведения в лихорадочных поисках мистического озарения.