Уж если он надумал плыть по морю, почему же он не построил свой дурацкий корабль возле гавани, где его можно было бы скатить на глубину по настилу? Над Ноем и его сыновьями смеялись и глумились. Сколько он прослушал песенок про «старикашку Ноя, задумавшего плыть по песку в красном доме»! А молодежь пошла еще дальше и много раз Ковчег пытались спалить — просто так, смеха ради. Вместе со всем семейством Ноя и их домашними животными, жившими в ковчеге с хозяевами. Но Господь хранил своего праведника — ни один факел так никогда и не долетел до Ковчега, а пытавшиеся подобраться к нему поближе просто увязали в песке, начинали в нем тонуть, пугались и спешили выбраться из воды и вообще убраться подальше от берега. Сам же Ной и его жена, сыновья и невестки спокойно ходили по влажному прибрежному песку, как по твердой суше.

Ной стоял на вершине холма и смотрел на город, раскинувшийся по дальним холмам. Сквозь дымку он видел, как над городом летали упряжки крылатых ящеров, носивших по воздуху легкие люльки с пассажирами. Взлетали в небо воздушные шары с корзинками, и в них тоже сидели люди. Но никто уже не летал в сторону берега — Ной и его дела стали горожанам попросту неинтересны. Люди веселились как обычно. В воздух взлетали стайками небольшие воздушные шарики, с такого расстояния казавшиеся горстями подкину того чьей-то гигантской рукой разноцветного горошка, потом горошины взрывались, разбрасывая разноцветные искры. Ной знал, что самое веселье начнется к ночи, но сюда музыка, взрывы праздничных шаров и шум города не долетят: влажный воздух гасит все звуки. Хотя расстояние было совсем небольшим, Господь берег своего праведника от назойливой суеты.

Ной стоял и смотрел на пестрый город, и сердце его переполняла печаль. Она копилась, копилась и наконец хлынула слезами. Ной не произносил слов, он просто плакал, глядя на город. Только шептал иногда: «Бедные! Несчастные люди!» Наконец он изнемог от слез, пал на колени и возопил мысленно: «Господи! Приведи к спасению хотя бы сто грешников со всей земли! Пожалей их и нас! Избави мою семью и меня от грядущего одиночества!» Но Господь не отвечал, и в молчании этом была великая печаль.