Глаза его ввалились, он даже почернел лицом и, лишь заходя в комнату матери, старался натянуть на губы безмятежную улыбку.

Она же все понимала, и у нее, не смотря на все его усилия, слабеющей с каждым днем, просто разрывалось сердце, глядя, как он страдает.

Всматриваясь в его потухшие глаза, она уговаривала:

– Сыночек, что ты себя казнишь, не виноват ты ни в чем! Не хорони хоть ты-то себя! Сходи куда-нибудь, погуляй, друзей навести. Ну что ты сидишь со старухой? Ничего со мной не случится, я вот телевизор посмотрю.

– Мама, я тебя не брошу, и не проси! – сердился он. – И давай больше не будем об этом!

Дни складывались в недели, недели в месяцы.

За эти месяцы, проводя все свое время друг с другом, Андрей с матерью так сблизились, как не были близки за всю их предыдущую жизнь. Он научился заранее предугадывать все ее желания, с полуслова понимая, что она хочет сказать или сделать. Замечая, как она неумолимо сдает, он хоть и старался держаться, но уже изнемогал от мысли, что скоро останется один. Ему казалось, что он просто не переживет этого. Со смертью жены у него словно вынули сердце, а с постепенным уходом матери у него по частичкам отмирала душа.

Однажды, через четыре месяца их одинокого, наполненного болью затворничества, мать, уже не встававшая с постели, посмотрела на осунувшееся лицо Андрея, и, не выдержав, расплакалась:

– Скорее бы я умерла, может, тогда бы ты ожил, сыночек!

– Что ты говоришь, мама! Как ты можешь! – ужаснулся Андрей и обхватил ее за плечи. – Ты не можешь меня бросить, неужели теперь я буду жить только со смертью?!

Он заставлял мать бороться за жизнь до конца, измучив и себя, и ее, и доктора, который давно потерял веру в ее выздоровление, и приходил, в основном, по обязанности.

Андрей отказался от медсестры, научившись сам делать матери уколы с анальгетиками.