Она знала о своей непривлекательности, но говорить об этом с таким сарказмом просто возмутительно. Обычно Мэри не обращала внимания на свою внешность. Красавицей ей не стать никогда. Это так же верно, как восход солнца на востоке. Но слова Маккензи ее глубоко ранили. Она почувствовала себя глубоко уязвленной.

Прямые черные брови Вульфа сошлись над орлиным носом.

— Я вас не высмеивал, — отрубил он. — Я был серьезен как смерть, леди. Убирайтесь прочь с моей горы.

— Конечно, я уйду, — ровно ответила она. — Но нечего насмехаться.

Вульф картинно положил руки на бедра.

— Насмехаться над вами? Каким образом?

Ее прозрачная кожа вспыхнула румянцем, но взгляд синих глаз не дрогнул.

— Я прекрасно знаю, что не являюсь обольстительницей, способной зажечь в мужчине безумное желание.

Мэри говорила совершенно серьезно. Десять минут назад он бы согласился, что она выглядит простовато, и Бог свидетель, она не сошла со страниц журнала мод. Но не могло не изумлять ее искреннее непонимание различий в их происхождении, и чем вызван его сарказм, и даже силы его возбуждения. Пульсирующая боль в чреслах напомнила, что реакция на близость женщины спала не полностью. Вульф резко хохотнул, не ощущая веселья. Почему бы не внести немного волнения в ее размеренную жизнь? Когда прозвучит чистая правда, учительница ринется с горы сломя голову.

— Я не шутил и не высмеивал вас, — сказал он. Темные глаза ярко блестели. — Прикосновения к вам, ваша близость, сладкий запах женщины, воспламенили меня.

Она удивленно уставилась на него.

— Я? Воспламенила? Вас?

— Да.

Она смотрела на него так, как будто он говорил на незнакомом языке.

Вульф нетерпеливо добавил:

— Другими словами — возбудили.

Она возмущенно заправила в пучок шелковистые пряди, вырвавшиеся из-под шпилек.