Но я беру на руки Анечку, вдыхаю ее молочно-карамельный запах, зарываюсь лицом в пушистые волосы и думаю: нет, надо рожать. Вопреки всему – бедности, нищете, глобальному потеплению, терроризму, экологическим катастрофам, массовому психозу, людской черствости, телевизионному кретинизму, ценам на бензин, энергетическому кризису, отсутствию возлюбленного, взрывам, стихийным бедствиям… Единственное оправдание жизни – в ее продолжении. Она должна продолжаться из века в век, несмотря ни на что, обязана прорываться тугими зелеными ростками, цвести, сиять и приносить в мир любовь, нежность, счастье…

Поэтому я никогда не укоряю Иришу в недальновидности – зачем рожала без мужа? Кстати, она обзавелась эмбрионом, еще будучи вполне обеспеченной дамой. У Ирины был друг-бизнесмен. Весть о беременности возлюбленной вполне могла подтолкнуть бойфренда к порогу ЗАГСа. Но этого не произошло. Вскоре мужчина уже развивал бизнес в другом регионе страны, прихватив с собой в нагрузку восемнадцатилетнюю наложницу – свежую, как персик. А Ирине оставил в качестве алиментов двухкомнатную квартиру и бескрайние возможности практиковаться в ненависти ко всему мужскому. Он даже не вернулся на пару дней, чтобы забрать Иру и дочь из роддома.

С тех пор подруга бегает. Носится по кругу, как породистая лошадка на Мельбурнских скачках. Утром к восьми – Нюру в садик. Потом на троллейбусе в агентство недвижимости, где она безуспешно подвизается маклером. Из нее такой же маклер, как из Шварценеггера балерина. В течение рабочего дня Ира бесславно и униженно пытается впарить клиентам квартиры. Продавец она ужасный. К шести вечера – галопом в садик. Забирает дочь, а с ней – мешок мокрых колготок и ворох платьев, заляпанных кашей. Два раза в неделю занятия в детском центре. И почти каждый день – метания по магазинам и аптекам. Героические будни матери-одиночки.