У постели с вязаньем в руках сидела женщи­на. После новой вспышки боли вспомнил* что это жена. Маша. Маша?

- Ма... ша...

- Господи, Саша! - встрепенулась она. И вдруг заплакала: - Ну наконец-то!

Ему показалось, что звук идет, как сквозь вату, которой заткнули уши. Жена едва шевелила гу­бами.

- Что... случилось?

Она молча плакала. Он поднял руку, потрогал повязку на голове. Болит там.

-  Нет, нет, нет... - испуганно забормотала Маша, спохватилась, вскочила со стула и выбе­жала из палаты.

Завьялов растерялся. С трудом вспомнил, как сидели у Германа, потом вышли на улицу. Пере­копанная дорога, темнота, фонарь над воротами соседнего дома. Он поднялся на крыльцо и по­звонил. Вспышка света. Темнота. И вот теперь дорога в никуда, которая начинается сразу у по­рога того дома. Он шел по ней долго, но, кажет­ся, так и не дошел до цели. Вернули. Кто? За­чем?

Все несчастья, приключившиеся с ним за пос­леднее время, вспомнил первыми. Год назад умер­ла после долгой тяжелой болезни мать, отец со­шелся с другой женщиной. Оба пьют. Теперь от­ношения с ними... Да о каких отношениях может идти речь, если бывать у них и пить с ними не хочется? Интересно, не заходили они? Да лучше бы не заходили! Он застонал, закрыл глаза. Не надо бы всего этого. Не надо.

Дверь хлопнула, в палату вернулась Маша. За ней шел человек в белом халате. Лицо его показалось знакомым. Но напрягаться, вспоминать кто это, не хотелось. Ничего не хотелось. Только ус­нуть.

- Вот, Степан Ильич! Он очнулся!