Надо любой ценой выведать у Яцека кто эта женщина, но как только я раскрывала рот, чтобы что-то спросить, он опережал меня то ли ласками, то ли каким-то пустым разговором. За столом, из-за присутствия тетки Магдалены, тоже не могло быть и речи о каких-либо расспросах. На первый взгляд, Яцек был в хорошем настроении, шутил с тетей, рассказывал новые анекдоты о каких-то чиновниках, интересовался светскими сплетнями. А после кофе сказал:

— Мне нужно еще написать кое-что…

Я очень хорошо его знаю и сразу поняла, что у него на уме. Поэтому и не дала ему закончить:

— Но потом приходи сказать мне спокойной ночи. Яцек хотел как-то открутиться, но не рискнул, во-первых, потому что уже три раза подряд не желал мне спокойной ночи, а во-вторых, я сказала эти слова с таким намеком и так взмахнула ресницами, что он, как всегда, должен был покориться.

— Да, Ганечка, — шепнул Яцек, будто только об этом и мечтал.

Как же все же они беспомощны перед нами, эти мужчины! Правда, мне всего лишь двадцать три года, и, если бы кто-то сказал, что я красивая, это не стало бы для меня новостью.

В ту ночь в его любовных ласках опять было столько страсти, что я чуть не сказала: «Ты напоминаешь мне человека, который пьет больше, чем ему того хочется, но он знает, что сейчас же может оказаться в безводной пустыне».

Да, я, безусловно, люблю его. Когда он лежит так с закрытыми глазами, я пытаюсь представить себе ту, другую. Красива ли она? Молода? Похожа ли на меня? Я заметила, что Яцек охотно поглядывает на Люсю Чарноцкую, а Люся такого же типа, как я.

Неожиданно я спросила:

— А скажи, Яцек, ты любил когда-нибудь раньше?

Веки у него вздрогнули, однако он улыбнулся, не открывая глаз.

— И прежде, и теперь, и всегда буду любить.

— Ты не крути — ведь знаешь, о чем я спрашиваю. Любил ли ты другую женщину?