– О! Оставь малыша в покое, – сейчас же запротестовала госпожа Пелу, словно пробудившись ото сна. – Ведь так жарко… Хочешь, Леа, я и тебе дам кимоно?

– Нет, спасибо. Мне хорошо.

Подобная распущенность была ей неприятна. Никогда её молодой любовник не заставал её полуодетой, с расшнурованным корсажем или в тапочках среди бела дня. «Уж лучше голой, – говорила она, – чем расхристанной». Она взяла было газету, но не стала её читать. «Ох уж эта госпожа Пелу со своим сынком, – думала она, – посади их за прекрасно сервированный стол где-нибудь в деревне, и – бац! – мамаша снимает корсет, а сынок – жилет. Типичные виноделы на лоне природы». Она мстительно подняла глаза на заклеймённого ею винодела и увидела, что он спит, опустив ресницы на белоснежные щёки и закрыв рот. Верхняя губа, освещённая снизу, изогнулась прелестной линией с двумя светящимися серебристыми точечками в уголках, и Леа вынуждена была признать, что Ангел гораздо больше похож на молодого бога, чем на винодела. Не вставая с места, она осторожно вынула из пальцев Ангела горящую сигарету и затушила её в пепельнице. Рука спящего безвольно разжалась, длинные пальцы, точно поникшие лепестки, повисли в воздухе – эти пальцы с хищными ногтями, не похожие на женские, но непозволительно красивые, Леа целовала сотни раз, не чувствуя унижения, целовала, потому что ей это было приятно, потому что ей нравился их аромат.

Леа взглянула поверх газеты на госпожу Пелу: она тоже спит? Леа любила, пока мать и сын спали, пободрствовать часок одной, наслаждаясь душевным одиночеством, в тепле, в тени, защищённая от солнечных лучей.

Но госпожа Пелу не спала. Она восседала подобно Будде на подушках своего кресла, глядя прямо перед собой и самозабвенно, как младенец – молоко, потягивала коньяк.