Вот тебе на! А я-то думала, что так и полагается, когда вальсируешь. Ведь он сам меня учил…

— Нет, — объяснила я, — вы мне не нравитесь. И если еще хоть раз меня поцелуете, то я скажу своему кузену Торнтону. Он стреляет лучше всех и обязательно убьет вас.

Смуглая итальянская кожа побледнела. Монтелли стоял так близко, что я видела, где начинает пробиваться щетина. Он уставился на меня, слегка приоткрыв рот. Он был так похож на рыбу, что я чуть не расхохоталась.

— Нет, не надо этого делать, — наконец проговорил итальянец.

— Не буду, если вы дадите мне слово никогда больше ко мне не прикасаться, — твердо отвечала я, но тут же поправилась:

— То есть, во всяком случае, не целовать меня. Полагаю, прикасаться все же придется. Иначе мы не сможем танцевать.

— Ах, моя чудесная тициановская красавица, — выдохнул Монтелли и, склонясь ближе, коснулся моей щеки. — Ведь ты ничего не расскажешь своему кузену, правда?

— Нет, все-таки придется рассказать! — возмутилась я, но, отбросив его руку, решилась спросить, сгорая от любопытства:

— Кстати, кто такой этот ваш Тициан?

Учитель танцев уставился на меня так, словно неожиданно очутился перед дремучим варваром.

— Тициан — это художник, — ответил Монтелли. — Великий художник. Он прославился изображениями рыжеволосых женщин.

— Но мои волосы не рыжие. Они розовато-золотистые.

— О нет, сага , — возразил Монтелли и улыбнулся мне почти ласково. — Они рыжие. Рыжие, как медь, рыжие, как пламя, рыжие, как…

— Ну хватит, синьор. Вы даете мне слово вести себя прилично или я рассказываю все кузену?

В общем, после небольшого спора он дал мне слово. И сдержал его. У Занозы действительно была репутация меткого стрелка, хотя и сильно преувеличенная. Просто ему удалось выиграть какой-то глупый спор в одном из лондонских клубов. В Дерби все только об этом и говорили. Мне же казалось, что Заноза попросту тратит время в Лондоне, но я воздержалась от комментариев. На мой взгляд, все, что удерживало его вдали от Торнтона, а значит, и от меня, шло мне на пользу.