Что за странный человек! Как он ее любил! Казалось, он только и жил для нее. Когда она бывала у него, он одаривал ее то красивыми новыми золотыми монетами, то изумительными шоколадными конфетами. Шоколад она тотчас съедала, монеты прятала в школьный ранец, так как мать никогда не позволила бы их принимать. Она уносила с собой в школу двадцать или тридцать монет, тихо позванивавших при каждом шаге, хотя они и были завернуты в глянцевую бумагу. Крестный, как ей впоследствии рассказывали, хотел удочерить ее, дать ей воспитание по своему вкусу и оставить при себе… У него были белые и очень холодные руки; она вздрагивала, когда он гладил ей руки и лицо… Все затуманилось перед ее закрытыми глазами.

В безмолвной комнате желтая штора отливала золотом в лучах заходящего солнца.

Образы продолжали плыть перед ее глазами… Князь был совсем рядом. Он так пристально смотрел на нее, что ей становилось тяжело. И вдруг – как это стало возможным? – она почувствовала на своей ноге его холодную руку…

Арина открыла глаза и увидела Владимира Ивановича, присевшего на диван рядом с ней. Его рука лежала на ее голой щиколотке, а сам он, оставаясь неподвижным, пристально смотрел на нее. Увидев, что она проснулась, склонился к ней:

– Простите меня, Арина Николаевна, простите… Я постучался к вам, и, поскольку никто не ответил, я вошел…

Она не дала ему закончить.

– У вас такие холодные руки, как и у моего крестного, – сказала она. – Это отвратительно! Оставьте сейчас же мою ногу…

Говоря это, она запахнула приоткрывшийся пеньюар, не сводя глаз с Владимира Ивановича. Ее тон был столь решительным, что доктор сейчас же убрал руку.

– А теперь сейчас же встаньте!

В голосе этой хрупкой девушки слышались такие властные нотки, что Владимир Иванович немедленно поднялся.

Не спеша, Арина выпрямилась, встала с дивана, скользнула ногами в туфли, направилась к двери, открыла ее и сказала со спокойной уверенностью: