— Не пойдеть!!! — повторили мы, взвыв от восторга.

— Бросьте смеяться! — прикрикнула на нас Зоя Петровна, — ничего смешного не вижу. А тебя, Петрова, я не за содержание ругаю, а за грамматические ошибки. Садись на место и слушай, как я буду эти ошибки разбирать.

— Хватить только мои ошибки разбирать, с другими займитесь, а мне надоело… Уеду я от вас, ня нравитесь вы мне. Шуму у вас тут много, да и транваи ваши окаянные начисто меня оглушили. У нас в деревне ребята по пустякам не смеются, а тут только палец покажи — со смеху покатятся. Уеду я, вот что.

Уехать Журавлина не уехала, но разговаривать перестала. Мы просто не верили, что когда-то слышали ее голос (а до чего же хотелось услышать Журавлину хоть раз еще), но она упрямо молчала. А потом и вовсе не пришла в школу.

Никто в классе не знал, что Сашка Терещенко навещает Журавлину. Он был очень тихоньким и незаметным. Узналось это только тогда, когда в школу явилась тетя Журавлины.

— Ну как же так можно, ребята, — сказала она, когда мы окружили ее на переменке. — Ну как же так можно… Она такая хорошая девочка, всегда в деревне лучшей ученицей была. Два года отучилась, две почетных грамоты получила, а вы… А коли она и правда назад уедет? Да с кем я останусь? И ей там учиться трудно, в школу далеко ходить. И семья большая, пятеро детей кроме нее, а она такая — без дела сидеть не будет. Я-то надеялась, что она у меня поживет, выучится здесь, отдохнет… А она только и знай плачет, как же так? Вот Сашеньке спасибо, один он не смеется, приходит, задания носит.

Тетка Журавлины погладила Сашку по голове. Сашка не знал, куда ему деваться от смущения.

— Мы больше не будем, — за всех сказала Кокорева.

— Смотрите, дети. На вашей совести будет камень, если Катенька уедет.

Мы-то, глупые, разнежничались, представив Журавлину плачущей. Не тут-то было! Не лила Журавлина слезы, а учила грамматику и читала книги под руководством своей тетки и Сашки Терещенко.