Не мыслю иного суженого, кроме тебя. Видит Бог, я готова на любые жертвы и страдания, но быть вдали от тебя — так жестоко! Шлю эту весточку с нарочным. Доверенная моя, Натали, исхитрилась отправить письмо одним ей ведомым способом. Она единственный мой соратник в борьбе за нашу с тобою любовь. И если бы сердце мое не выдержало мук, и ангелы увлекли меня в лучшие миры, знай, что я не желала бы для тебя спутницы иной, нежели княжна Репнина… Целую уста твои, верная тебе по гроб жизни Ольга».

Александр Николаевич Романов со вздохом, в котором было столько невыразимой сердечной тяжести, отложил в сторону душистый листок. Он сидел на полу своей спальной и разбирал письма Оленьки Калиновской, разбрасывая их по ковру, словно ставшую тесной одежду. Ему и впрямь было тесно, цесаревича душили слезы.

Ольга уехала. Ее отняли у него… нет, он сам позволил свершиться ужасной несправедливости, он предал любовь во имя высших интересов государства, обрек две близкие души на одиночество среди чужих и равнодушных им людей. Сейчас же оставалось довершить предательство. Он должен не только вырвать Ольгу из своего сердца, но уничтожить любую память о ней, чтобы потом вступить в новую жизнь, где уже не будет ни такой любви, ни такой верности…

Александр поднялся с ковра. В дверь, извиняясь, робко протиснулся Гаврила. Слуга был вроде столбового дворянина среди императорских крепостных, семья Гаврилы попала в услужение еще при дворе Петра Третьего, а сам Гаврила приставлен к цесаревичу и следовал за ним с малолетства. Гаврила наследника любил, как умеет только русский человек любить Богом ему данного государя — до слез, до исступления, до полного в нем растворения. И потому душевную драму хозяина переживал как свою, и даже больше.

Гаврила с сожалением взглянул на веер разворошенной переписки на полу и покачал головой.

— Кажется, батюшка и матушка ваши по коридору проследовали. Никак к Вам идут. Здесь принимать будете?