– Папа вовсе не игрок, – заверила ее Камилла. – Ты же знаешь, что все деньги, которые он скопил за годы дипломатической службы, были вложены. Папе просто не повезло, что большую часть своих сбережений он обратил во французские франки.

– Мы лишились почти всего, что у нас было, из-за этого чудовища Наполеона, – всхлипнула леди Лэмберн. – Когда в прошлом году банки закрылись, это был настоящий удар. А мы думали, победа принесет нам богатство. Это жестоко, Камилла! Я чувствую себя такой беспомощной!

– Я тоже, – ответила Камилла, целуя мать в щеку. – Но мы ничего не можем сделать. Только молиться. Помнишь, мама, ты всегда верила, что молитва может помочь там, где все остальные средства бессильны.

– Раньше я всегда в это верила, – призналась леди Лэмберн, – но сейчас, моя дорогая, я боюсь.

Камилла тихо вздохнула и вернулась на свое место у окна. Апрельское солнце, проходившее через стекло решетчатого окна, согревало ее маленькое заострившееся личико. Истончившаяся фигурка дочери, силуэт которой вырисовывался на фоне окна, потрясла леди Лэмберн.

«Камилла слишком худа», – подумала она, и это было неудивительно: запасы еды в доме уменьшались день ото дня. Они задолжали деревенскому мяснику, а в доме не осталось ни одного егеря, который мог бы принести кроликов или голубей, служивших основной пищей семьи в эту трудную зиму. Слуги покинули дом. Остались только Агнесс и Уитон, прослуживший в доме больше пятидесяти лет. Сейчас, полуослепший и страдающий ревматизмом, он буквально ползал, выполняя свою работу.

Леди Лэмберн на мгновение прикрыла глаза и вспомнила выдающихся людей, толпившихся в их доме, когда она и сэр Гораций вернулись из Европы накануне войны. Как посол он пользовался особым вниманием других дипломатов при Сент-Джеймском дворе, которые буквально стекались, чтобы увидеться с ним, и, в нетерпении ожидая новостей из Европы, шумно приветствовали снискавшего столь громкую известность Горация и его красавицу жену.