– Вы действительно очень проголодались.

Я нахмурилась.

– Да, конечно. Вы что же считаете, что мысли о Даменштифте должны помешать моему аппетиту?

– Нет, что вы. Я рад, что вы можете жить одной минутой.

– По-вашему, я могу забыть о возвращении и о том, что меня ждет?

– Да, именно так. Так надо жить. Мы встретились в тумане, вы здесь, и мы можем поболтать, пока туман не рассеется. Давайте забудем об остальном.

– Я попытаюсь, – сказала я. – Признаться, мне очень неприятно думать обо веем этом шуме, каким меня встретят при возвращении.

– Ну что же, я прав. – Он поднял свой бокал. – За сегодняшний вечер! И черт с ним, с завтрашним днем.

Я выпила с ним. Вино согрело горло и я почувствовала, как краска заливает мое лицо.

– Хотя, – сказала я строго, – такую философию монахини не одобрят.

– Монахини – завтра. Сегодня вечером им нечего здесь делать.

– Я никак не могу забыть о бедной сестре Марии. Она получит нагоняй от матери-настоятельницы. Она наверняка скажет: «Вы не должны были брать эту Елену Трант, от нее всегда одни неприятности».

– Это правда? – спросил он.

– Как видите.

Он засмеялся.

– Да, вы отличаетесь от других, я уверен. Вы рассказывали мне, что здесь была ваша мать.

– О, это чудесная история, ставшая печальной. Они встретились в лесу, полюбили друг друга и жили счастливо после... пока она не умерла... Все были против этого супружества, но они выстояли, и все было очень хорошо. Но она умерла, и отец так одинок.

– У него есть вы, когда вы не в Даменштифте или не бродите по лесу в тумане.

Я сделала гримаску.

– Они всегда были прежде всего влюбленные, а потом уже родители. Влюбленным не нужны посторонние, даже их дети.

– Разговор становится немного печальным, – сказал он, – а сейчас время повеселиться.

– Повеселиться! Я заблудилась в лесу, монахини в панике, как сообщить об этом отцу...