– То, чего Мэдок жаждет больше всего на свете, в конце концов погубит его, – сказала Меган. – Поверь мне, я видела это.

Кили кивнула. То, что являлось ее матери в видениях, всегда сбывалось.

– Было время, когда Мэдок безумно любил меня, – продолжала Меган, погрузившись в воспоминания, – но мое сердце всегда принадлежало твоему отцу. Да и сейчас принадлежит!

Слова матери удивили Кили. Обычно Меган не отвечала на вопросы дочери об отце, и Кили постепенно прекратила задавать их. В сердце девушки проснулась надежда, что мать хотя бы сейчас расскажет ей что-нибудь о своем возлюбленном.

– Ты похожа на меня, но фиалковые глаза достались тебе от отца, – продолжала Меган. – Каждый раз, когда я смотрю в них, я вижу своего возлюбленного. Мэдок так и не смог простить, что ты не его дочь.

– Когда ты поправишься, мы подробнее поговорим об этом, – сказала Кили, понимая, что матери с трудом дается каждое слово, и она тратит последние силы.

– Милая доченька, я скоро уйду от вас, – промолвила Меган. – Когда петух закаркает, как ворона, я отправлюсь в великое путешествие.

Кили хотела остановить ее, но мать не позволила.

– Не возражай, я это видела, – продолжала Меган. – Это – Лугнасад, время браков и разводов, и я наконец-то освобожусь от Мэдока. Принеси мой серп.

Кили поспешила в другой угол комнаты, где стоял сундук ее матери, и вскоре вернулась. Опустившись на краешек постели умирающей, она передала ей небольшой золотой серп для обрезания побегов омелы, обвивающих могучие дубы.

– После моей смерти этот золотой серп перейдет к тебе, – сказала Меган, а затем, сняв свое единственное драгоценное украшение, с которым никогда не расставалась, передала его дочери.

Это была тяжелая золотая цепь с кулоном в форме головы дракона, сиявшим блеском сапфиров, изумрудов и переливавшихся на свету бриллиантов. Вместо языка в пасти дракона пламенел рубин.