Людовик XVI внимательно смотрел на барона беззащитными близорукими глазами.

– Господин барон, – наконец укоряюще произнес король, – неужели вы всерьез думаете, что на вопли голодного народа я отвечу картечью?

– Это не вопли голодного народа, государь. Столица наводнена шайками. Честные люди сидят взаперти в домах, опасаясь нападения; власть попала в руки бродяг и головорезов…

Поднялся брат короля граф д'Артуа и, перебив Безанваля на полуслове, заговорил очень громко и очень решительно:

– Твердость, брат мой, – единственное спасение… Чернь боится только кулака и узды, все другие признаки власти ей безразличны. Вспомните слова Анны Австрийской: «Народ следует держать в некотором страхе»… Отставка Неккера, на которую вы, сир, решились, вызовет вспышку злобы у третьего сословия. Нужна твердая рука, сир, чтобы погасить этот огонь!

– Принц де Ламбеск будет этой твердой рукой, – возразил король, – и мы отправили его в Париж. Но разве можно использовать те шестнадцать полков против своего собственного народа? Нет, господа, такого вы от меня никогда не дождетесь.

– Тогда народ использует их против вас, брат мой, и, поверьте, он не будет столь же милосерд, как вы.

Король опустил голову, задумавшись. Ему, как всегда, не хватало решительности. Да еще и это его мягкосердечие булочника, эта боязнь пролития любой крови, пусть даже это кровь преступников. Людовик XVI в душе, возможно, понимал правильность даваемых ему советов, но решиться ни на что не мог.

А эта отставка министра Жака Неккера, безумно любимого чернью? Бог знает, что вызовет в Париже весть об этом. Этого самодовольного человека в черном у меня не было причин любить, к тому же я подозревала, что он далеко не так умен, как все воображают. И все же по отношению к нему следовало бы проявить большую осторожность… Если уж так необходима была его отставка, надо было все обставить тише и тактичнее.