— Но как же ты? — требовательно спросил Эдмунд и сморщился от неожиданно резкого движения — боль пронзила перевязанное плечо.

— Я под домашним арестом, — Джинни опустилась на колени у подстилки и начала разбинтовывать пропитанные кровью повязки. — У полковника удивительно своеобразные представления о чести. Он считает недостойным отправлять на все четыре стороны непокорную несовершеннолетнюю вдову. — Она, по обыкновению, озорно улыбнулась Эдмунду, весело подтрунивая над ним. — Меня поставили перед фактом: я нахожусь под опекой парламента. Ну не абсурдно ли?

Эдмунд выдавил из себя вымученную улыбку, которая, впрочем, не могла скрыть боли в его глазах, когда Джинни сняла повязку со страшной раны на плече. Внимательно осмотрев и понюхав распухшую и покрасневшую кожу, Джинни вздохнула с облегчением.

— К счастью, никакого нагноения нет, и рана заживает хорошо. Я не смогла принести свежий компресс, но постараюсь оставить его под кустом бузины утром, и еще молоко и яйца. Питер, воды достаточно?

— Пока да, — сказал он, указывая на бочонок в углу комнаты. — Сейчас, когда у Эдмунда прошла горячка, ему нужно меньше воды, а я довольствуюсь малым.

Джинни нахмурилась.

— Воду приносить значительно сложнее, чем еду. Не хотелось бы мне объяснять полковнику Маршаллу, с чего это мне вздумалось носить ведра воды на вершину скалы.

— Маршаллу? — уставился на нее Питер. — Алексу Маршаллу?

— Ну да. Ты знаком с ним?

— Мы учились вместе в Оксфорде. Он младший сын графа Грэнтема. Было время, когда мы близко дружили… — Шепот Питера стих. — Он был верным другом, и противник он, очевидно, сильный.

Джинни снова нахмурилась.

— Что еще ты знаешь о нем, Питер? При дворе он вел себя так же скандально, как и все вы? — Она улыбнулась, надеясь, что таким образом вопрос покажется шутливым и ее интерес не будет заметен.