Пребывая в счастливом неведении о том, что такое желание было полностью на руку Вирджинии Кортни, он прошел к открытой парадной двери и зычным голосом отдал воинам команду разойтись. Затем в сопровождении хозяйки направился осматривать изысканный дом.

Кожаные ковры устилали полы столовой и гостиной; золотые шляпки гвоздей украшали стулья; несколько кресел, предназначенных для пожилых и почетных гостей, обиты зеленым бархатом. Это был дом, говоривший и о богатстве, и о вкусе английского джентльмена семнадцатого века. Вместо обычного стола здесь находился стол из массивного черного дуба с резными ножками, инкрустированные кровати и буфет были того же великолепного дерева. Картины в рамах висели на обшитых дубом стенах, и полковник узнал несколько полотен Рубенса и Ван Дейка. В глубоких проемах окон красовались мраморные скульптуры, умело расставленные так, чтобы они бросались в глаза. Но дух запустения уже ощущался в замершем вечернем воздухе, темнел пятнами на бронзовых и золотых украшениях, притаился в пыли на изгибах резной мебели, белесыми пыльными полосками застыл на складках бархатных занавесей.

— Одному человеку несколько сложно содержать такой дом в надлежащем порядке, — невольно произнесла Джинни в свое оправдание, смахивая фартуком пыль с небольшого столика.

— Совершенно согласен, госпожа, — поддержал он ее, отводя взгляд от легкого румянца смущения на загорелых щеках и от заблестевших глаз.

Алекс прятался от трагедии и пафоса гражданской войны за убеждением, что теперь на его земле больше не властвует деспотичная монархия Стюартов. Отныне только парламент, избранный народом, был здесь единственным голосом закона. Но этим летним вечером, на небольшом острове, отделенном от Англии, в пыли запустелого особняка, перед вызывающим блеском серых глаз великая цель несколько померкла, расколовшись на атомы человеческих страданий.