К счастью, он ничего не заметил, мысленно поздравила она себя. А сейчас ее сердце уже бьется ровно… хотя в конце коридора маячит хорошо знакомая фигура лорда Адама Чизвика. Поспешно отвернувшись, Джоселин принялась с независимым видом разглядывать украшавшие стены фламандские гобелены.

Она приехала сюда исключительно ради того, чтобы получить долгожданное предложение руки и сердца. Как ни странно, отец не только разрешил, но даже уговаривал ее принять приглашение Ферншо. Джоселин усмехнулась — Адам был первым мужчиной за много лет, кто удостоился одобрения грозного сэра Гидеона Лидбери.

Ей выпало несчастье быть дочерью человека, не только облеченного властью, но и привыкшего к преимуществам, которые давало ему высокое положение в свете. Сэр Гидеон принадлежал к числу тех мужчин, о которых принято говорить, что «время над ними не властно». Или, менее почтительно, — «седина в бороду, бес в ребро». Он, как и в молодости, усаживал в экипаж очередную любовницу и с гордостью катал ее по всему Лондону, страшно довольный, что может похвастаться собственной удалью. Несколько лет назад он носился с мыслью породниться с семейством Боскасл, вероятно, потому, что остро нуждался в поддержке маркиза, и не только из-за политических амбиций, но и из чисто личных соображений.

Но ничего из этого не вышло. Гидеон не только не забыл оскорбления, когда-то нанесенного ему Девоном, но и вдобавок сделал все, чтобы Джоселин, в свою очередь, не забыла о нем. Сказать по правде, отец вспоминал об этом куда чаще, чем даже сама Джоселин.

Когда в прошлом году разнесся слух, что Девона застукали во время карнавала, когда он попытался впрыгнуть в карету очередной пассии, сэр Гидеон пришел в такой восторг, что впервые заговорил о неминуемом ужасном конце, ожидающем «развратника Боскасла», и принялся твердить об этом каждому, кто готов был его слушать. Естественно, в первую очередь это касалось Джоселин, имевшей несчастье быть его непременной спутницей во время долгих поездок из Лондона в их загородное поместье и обратно. Сказать по правде, в эти минуты бедняжка чувствовала себя пленницей и отчаянно мечтала лишь об одном — вырваться, наконец, на свободу.