Впереди Париж. Близок час, когда сойду с самолета советского производства. В нем кажется все хорошо — и скорость, и высота, и динамичность форм, и размах серебристых крыльев. Сделано прочно, добротно. Присматриваюсь к деталям. Соблюден ли принцип, которым мы руководствуемся,— все сделанное в нашей стране должно быть лучшим в мире? К сожалению, кое-что во внутреннем устройстве сделано без должного внимания. Над головой я обнаружил осветительную арматуру, напомнившую старинные волжские пароходы общества «Меркурий». Прямо передо мной протянуты резиновые шланги для кислородной маски. Чувствуется, что над многими деталями недостаточно поработал конструктор - художник.

А самолет в целом хорош. Он — доказательство технической зрелости, высокого мастерства советских рабочих, инженеров и ученых. Стремительные крылья реактивного самолета созданы золотыми руками рабочего класса, прекрасных сталеваров и кузнецов, литейщиков и мотористов, прокатчиков и токарей — в общем, замечательных умельцев многих отраслей нашей промышленности и науки.

Поток мыслей обрывается. Самолет приземляется в Париже. Париж оказал хороший прием. Яркое солнце, теплое дыхание ветерка. Предстоит ночевка, так как самолет отправляется завтра. Немного времени остается для самого беглого осмотра достопримечательностей. Елисейские поля, Стена коммунаров, могила Неизвестного солдата, Лувр, Собор Парижской богоматери, Оперный театр.

В городе уживаются прямо противоположные явления. У самого входа в Собор Парижской богоматери нам многократно предлагались альбомы с открытками не пристойного содержания. На улицах, выходящих на Елисейские поля, поздно вечером бездомные люди, пожилые и оборванные, грязные и небритые, не имеющие работы и крыши над головой, укладываются на ночлег прямо на обочине тротуара. А рядом — блеск богатства, море огней, роскошные магазины и кафе, толпы разодетых парижан.