— Чернила, бумагу, все самого лучшего качества! — кричала я окрыленно. — И пусть приготовят королевскую печать!

Дражайший король и кузен, наш брат во Христе…»

В то лето я пять или шесть раз писала ему собственноручно, советовала, ободряла, посылала молитвы и пожелания успеха и не очень обижалась, когда он не отвечал. Разумеется, он вел гражданскую войну, сражался за жизнь и трон, даже за свою столицу, которая оставалась в руках папистов. Роберт Сесил соединил отцовское провидение с донесениями Уолсингемовых лазутчиков, когда сообщил: Все протестанты, по всей Европе, стекаются под его знамена».

Он заглянул мне в глаза ясным и умным взором, и я прочитала подтекст.

Как раз по душе моему лорду. Если не запретить, он сейчас же помчится во Францию, а запретить — сбежит тайком, ускользнет, и я не буду знать, где он…

Летняя ночь была в разгаре, мы танцевали на берегу Темзы. Фонари сотнями рыдающих лун отражались в черной реке, когда я разрешила ему ехать.

— Если вы так желаете сражаться, милорд, — сказала я, трепеща от усилия говорить спокойно, — отправляйтесь, ради всего святого, во Фратрию!

Светлая кожа — его лучший барометр — вспыхнула румянцем изумления и радости.

— Во Францию, милостивая государыня?

— Не повторяйте моих слов, как полный болван, дубина стоеросовая! — вызверилась я.

Теперь он побагровел, сердитый закатный румянец предвещал бурю.

— Я не болван! Даже для вашей добрейшей милости!

— О, отправляйтесь во Францию и помогите королю Наваррскому отбить у папистов Париж — ведь он до сих пор король без трона!

— Будет исполнено, мадам!

Едва он умчался, появился Уолсингем с писцом и ворохом бумаг.

— Депеши, мадам, вам на подпись.

— В такой час? Дурные вести из Франции?

— Нет, Ваше Величество, все хорошо.