— Если не ошибаюсь, мастер Эдмунд, до отъезда в Ирландию секретарем губернатора вы служили у графа Лестера?

Он поклонился рывком:

— Вашему Величеству, надеюсь, приятно слышать, что то был мой первый и самый лучший покровитель. — Нервный смешок. — Он благосклонно относился к моим маленьким сонетам, любовным стишкам, которые я назвал Аморетти», и хотел, чтобы я писал пасторали.

Да, а еще он использовал ваше перо для нападок на мой предполагаемый брак с Франциском Анжуйским, я отлично помню, что вы написали тогда Сказку мамаши Хабберд». Ладно, не будем поминать старое — они оба теперь мертвы.

— Пасторали, мастер секретарь? Так вы верите, что в тот золотой век мир был лучше, мужчины верны, клятвы нерушимы и честь еще не превратилась в пустой звук?

Рели воззрился на меня, прощупывая мое настроение. Потом весело вскочил:

— Раз уж речь зашла о пасторалях, мадам, велите этому человеку открыть вам свое сердце.

Он пишет поэму, замечательную уже тем, что будет длиннейшей из написанного в вашу честь!

Эпическую поэму, которая поспорит с Энеидой» — да и с Одиссеей» Гомера — и на веки вечные утвердит ваше неоспоримое место как поэтической музы этих островов, богини, которую все мы любим и чтим.

Он повернулся к беспомощно хлопающему глазами Спенсеру и потрепал его по плечу:

— Прочтите Ее Величеству отрывок!

— Стихотворец без долгих слов начал:

Достойный рыцарь устремился вдаль,

Навстречу великому приключению,

Что поручила ему величайшая Глориана…

— И все про меня? Все в мою честь? Что ж, сэр, даю вам свое благословение.

— В таком случае. Ваше Величество, могу ли я… — Он едва осмеливался просить. — Могу ли я умолять вас о милости… чтобы вы любезно позволили… могу ли я назвать ее в вашу честь — Королева фей»?