Ласочка, самая младшая, выскочившая замуж по легкомыслию, была занята на съёмках документальных фильмов с элементами сюжетного вымысла где-то поблизости от Маркизских островов. Муж её был оператором, ну а Ласочка командовала туземцами-статистами. Влача полуголодное существование на средства какого-то финансиста-неудачника, они жили среди солнца и нищеты, кочуя со шхуны на грузовое судно, из «океанского рая» на «остров мечты» – об этом красноречиво свидетельствовала прислонённая к трубе нетопленой печи картонка, на которой были наклеены моментальные фотографии: Ласочка на атолле, Ласочка в пляжной юбке, с распущенными волосами и венком из цветов тиаре. Ласочка, демонстрирующая рыбу в вытянутой руке… «Ну конечно, худая. Всё это просто ужасно… Если бы я была здесь… И надо же ей было выскочить замуж именно тогда, когда нас с Мишелем не было. Наверное, в тот день в доме было хоть шаром покати, одни табачные крошки по карманам. И Ласочка, такая красивая, оказалась в одной упряжке с этим потасканным Буттеми… Дурища…»

На поцарапанном письменном столе, испещрённом прожжёнными там и тут круглыми пятнышками, под набросками мелодий, начертанными рукой Коломбы, Алиса нашла большой коробок спичек. Она стряхнула подушечки пепла, расплющенные между листами нотной бумаги, и обнаружила сигарету, единственную, чуть надорванную, и чёрную черешневую трубку: «Папина трубка!» Обхватив рукой её яйцевидную головку, она вдохнула запах трубки. «Бедный папа…» Две слезинки показались на её глазах, она пожала плечиком. «Он отдыхает. Никаких больше уроков сольфеджио, никакого фортепиано. Он был уверен, что никогда больше не сможет отдохнуть… Теперь Коломба продолжает его дело».

Наконец она погрузилась в лоно «родного гнёздышка» – широкого дивана английского производства, вечного, ухабистого, как лесная дорога в дождливое время года. Под затылком Алисы оказалась диванная подушка. Её кожа была прохладной и нежной, словно кожа щеки. Алиса вдохнула запах насквозь пропитанного табаком и ароматом волос старого сафьяна и тихонько поцеловала его.