Меня охватывало радостное чувство возвращения домой, когда я въезжала во двор через широко распахнутые ворота. Как многие другие большие дома, построенные в Англии в тот период, он был выстроен в Елизаветинском стиле, в виде буквы «Е», в честь королевы, так что в центре находился огромный главный холл, от которого в обе стороны отходили флигели. Мне нравились стены из грубо обтесанного камня, увешанные доспехами, теми самыми, которые носили мои предки; и я часами изучала фамильное древо, изображенное над огромным камином, к которому каждое поколение добавляло новые ветви. Мне нравилось галопом мчаться по зеленым лугам или пускать лошадей шагом по узким сельским тропинкам. Иногда мы выезжали к морю — оно было недалеко от Эверсли — но тогда я не могла не думать, глядя на водную ширь, о моем дедушке, который «вовремя умер», и гадать о том, что происходит с несчастным Арманом и бедной изуродованной тетей Софи, погруженной в неизлечимую меланхолию. Поэтому я не часто ездила к морю. Но я была уверена, что Шарло бывал там часто.

Однажды мы были на берегу вместе, и я заметила бессильную тоску в его глазах, обращенных в сторону Франции.

Вообще, в нашей семье существовали подводные течения различных эмоций и настроений, на которые я не обращала особого внимания, потому, что была поглощена собственными переживаниями. Для меня наняли гувернантку, и я занималась с ней — главным образом английским языком. Мне кажется, это была идея Дикона, который желал, чтобы я, как он выразился, «говорила, как следует», что означало, что я должна избавиться от французского акцента. У меня сложилось впечатление, что Дикон возненавидел все французское из-за того, что матушка в свое время вышла замуж за Шарля де Турвиля. Нельзя сказать, что Дикон полностью подчинил себе мою мать; она была не из тех натур, что позволяют властвовать над собой. Они пререкались между собой, но так, что это, собственно, был разговор влюбленных; и оба не выносили, если хоть на миг теряли друг друга из виду.