— Я хочу видеть вас в Чейле, — сказал он ей накануне вечером, когда они покидали бал у французского посла.

Им редко удавалось поговорить свободно. Даже если маркиз приезжал с визитом в то время, когда Джордж бывал в своем клубе, нечасто удавалось избавиться от остальных гостей.

— Вы же знаете, как много мне хотелось бы вам сказать.

Наедине, — добавил он.

Люси позволила себе слегка улыбнуться. Уголки ее изящно очерченных губ чуть-чуть дрогнули.

Она прекрасно знала, что значит «наедине». Он хотел целовать ее, и, бог мой, ей хотелось того же и даже большего.

Люси взглянула на него из-под ресниц и подумала, что за все те годы, что она украшала собой лондонское общество, ей не приходилось встречать мужчину столь привлекательного, как маркиз Чейл.

Обычно Люси принимала обожание и комплименты мужчин как должное, не обращая внимания на то, что ее холодность и безразличие лишь разжигают их страсть.

— Вы сводите меня с ума! Вы холодны и жестоки, — неистово твердили ее поклонники. — Что мне сделать, чтобы заслужить вашу любовь?

Как часто Люси слышала это и как часто отвечала им:

— Вы же знаете, я обожаю вас, но…

Всегда находилось какое-нибудь «но».

— Я молода, я молода! — твердила себе Люси каждое утро.

Если бы она могла вернуть телу то изящество и грацию, которой обладала в свои семнадцать лет! Тогда, едва покинув классную комнату, Люси, к своему величайшему удивлению, обнаружила, как она красива.

Слава, конечно, не пришла к ней внезапно. Пришлось подождать год, пока она не вышла замуж за Джорджа.

И тогда, уже в качестве леди Уимонд, она завоевала высшее общество.

Она научилась одеваться, забавно болтать своим музыкальным голосом, которым овладела в совершенстве.

Но помимо всего прочего, она поняла: ее красота и холодность заставляют толпиться подле нее мужчин, каждый из которых стремился удовлетворить свое тщеславие и растопить «ледяную деву». Никому это не удавалось, и Люси начала верить, будто она, и правда, не похожа на большинство женщин, которые в тиши своих будуаров признавались, что только о любви они тосковали и только ее желали.