Упрек не заставил себя ждать, хотя не было ни криков, ни воплей, к которым я так привыкла.

— Насколько я понимаю, это герцог развил в вас столь необычные привычки? — холодно и невозмутимо осведомился Лоренс.

— Разумеется, это не моя идея, — начала я в надежде обезоружить его чистосердечием. — В тринадцать лет я находила портвейн омерзительным. Но в четырнадцать я услышала от деда, что он доволен моими успехами. Теперь это действительно превратилось в привычку. Надеюсь, вас это не оскорбляет?

Неплохой способ обороны, и к тому же почти не пришлось лгать. Я принялась было размышлять, не стоило ли придумать что-нибудь более правдоподобное, когда муж заявил с таким же спокойствием, правда, ни на минуту меня не одурачившим:

— Леди в высшей степени неприлично пить портвейн. Подобные вещи позволяют себе простолюдинки или потаскушки в пивных. Это пахнет банальностью и посредственностью. Я всегда презирал посредственность.

— А по-моему, этот замечательный портвейн слишком дорог, чтобы потаскушки могли его себе позволить. О Боже, милорд, не осуждайте меня. Вернее, мой болтливый язык. К сожалению, он часто опережает мысли. Простите меня.

Я решила не упоминать о своем пристрастии к коньяку, напитку из Франции, любимому многими мужчинами.

Лоренс пялился на меня, как на сказочное чудовище, вдруг возникшее перед ним.

— Моего дедушку, — медленно пояснила я, готовая ринуться в бой, — никак нельзя было назвать банальным, и если он что-то одобрял, значит, не он, а всякий, кто посмел бы оспорить его мнение, мог считаться посредственностью!