– Вы совсем меня не знаете...

– Да? – В его голосе сквозило удивление. – А мне кажется, знаю.

– Две минуты?

– Мне почему-то кажется, что гораздо дольше.

Она зябко повела плечами – ночь все-таки была прохладной.

– Моя ноша может оказаться тяжелой для ваших хрупких плеч, леди.

– Вы назвали меня лунным светом. Рассказывайте. Лунный свет выдержит все. Столько людей разговаривает с луной, она давно привыкла...

– Луна остается равнодушной...

– А я не останусь. Говорите, милорд, прошу вас.

Незнакомец долго молчал.

Потом усмехнулся.

– Ладно, я напросился сам, а теперь заволновался – словно юная девушка пред брачным ложем... простите.

Он глотнул еще вина. Помолчал. Дарина ждала.

– Наверное, вы не поняли, почему я так вел себя вначале, – сказал он наконец. – Придирался к словам. Я хочу, чтобы вы помнили: это не оттого, что я сильно пьян или изначально невоспитан. В последнее время я не живу – я доживаю.

Дарине стало еще холоднее. У нее появилась смутная догадка, и многое она отдала бы сейчас, чтобы плохое предчувствие не подтвердилось.

– Только не это! – выдохнула она.

– Я умираю, леди. Вот здесь, – он коснулся пальцем своего лба, – что-то сломалось. Не знаю уж, как это может быть... Но может, если это убивает меня.

– Господи!

Дарина обхватила себя руками, а незнакомец продолжал говорить:

– Я узнал это недавно. До этого не обращал внимания: головная боль – обычное явление при моем образе жизни. Но потом она стала невыносимой, и я все же решил поинтересоваться у Герберта об этой непреходящей мигрени. Результат на лицо – я сижу здесь, напиваюсь и жалею себя. Это так приятно – жалеть себя...

Ей было очень, очень холодно.

– Потому простите меня, милая леди, – он опять стал говорить с ощутимыми паузами между словами, – простите за то, что вначале обошелся с вами грубо, и за то, что рассказываю вам это. Вам нельзя прикасаться к смерти, вы молоды, вы должны жить... – Он закашлялся. – Простите, леди. Наверное, мне не следовало ни говорить этого, ни вообще приходить сюда...