Всю ночь Изабель держала Мари за руку, стискивала ей ладонь во время схваток и вытирала лоб влажной тряпкой. Крестясь и мысленно умоляя Мадонну и святую Маргариту оберечь сестру, она испытывала при этом чувство вины: ведь сказал же месье Марсель, что Мадонна и все святые ничего не могут сделать и обращать к ним молитвы не следует. Но сейчас его слова утратили силу. Только старые молитвы сохраняли смысл.

Слишком большая голова, — вымолвила наконец мать. — Придется резать.

Non, maman, — в один голос выдохнули Мари и Изабель. Глаза Мари расширились, в них застыл ужас. В отчаянии, заливаясь слезами и тяжело дыша, она снова начала тужиться. Изабель услышала звук рвущейся плоти; Мари вскрикнула — и тут же обмякла и посерела. В лужице черной крови появилась бесформенная голова, и когда maman извлекла младенца, он был уже мертв — пуповина захлестнулась вокруг шеи. Это была девочка.

Мать и ребенка похоронили на солнечной лужайке, где Мари любила сидеть, когда было тепло. Кипарис рос прямо над ее сердцем.

От крови на полу осталось бледное пятно, и сколько бы его ни пытались смыть или оттереть, ничего не получалось.

Второе дерево посадили на следующее лето.

Были сумерки, время волков, когда женщинам не следует выходить на улицу в одиночку. Maman и Изабель принимали роды в доме у Фельгеролей. Мать и младенец остались живы, прервав длинную череду смертей, начало которой положили Мари с младенцем. Вечером они засиделись, ухаживая за роженицей и ребенком, в окружении соседок, собравшихся попеть да поболтать, и когда maman, отказавшись остаться на ночь, засобиралась домой, солнце уже скрылось за вершиной Мон-Лозер.

Волк лежал поперек тропинки, как будто ждал их. Они остановились, положили сумки на землю, перекрестились. Волк не шевелился. Они на мгновение замерли, затем maman подобрала сумку и шагнула к волку.