У Севкиной бабки разместился полувзвод. Трое на кровати, двое на лавках, остальные на полу. На ночь постелют свои палатки и — вповалку.

Двери не запираются, горит керосиновый фонарь. Случается, среди ночи заглянет дневальный, растолкает спящего, прикажет:

— К взводному командиру, быстро!

И в минуту боец одет. При шашке и карабине неслышно выскальзывает за порог.

А когда полувзвод в наряде, совсем пустеет дом. Кому выпадет дежурить по кухне — помогать кашевару дяде Андрею, кому в караул — охранять имущество эскадрона, а кому-то седлать лошадей и выезжать патрульными на дороги — время военное.

Бабка отворит окна и двери, ворчит:

— Табакуры! Не продыхнуть!

Парусом надувает цветастую занавеску у печи ветер-сквозняк, гонит вон махорочный дым и устоявшийся запах кожаной амуниции, солдатского и конского пота.

Знает Севка, что бабка ворчит не со зла, а лишь по привычке. Ведь в каждом из бойцов видится ей сын, Никифор Снетков, Севкин отец. Вот так же и он где-то по чужим людям, если живой. Тоже небось поделится с голодным хозяйским мальчонкой кашей ли, принесенной в котелке из походной кухни, рыбиной-таранкой, а то и побалует замусоленным кусочком сахару, как побаловал однажды Севку пожилой бабкин постоялец Кузьма Тетеркин.

Поселковая ребятня так и прилипла к эскадрону. Не сидит дома и Севка. То он у коновязей, где кавалеристы чистят лошадей, то крутится возле пушки, которая тоже оказалась в эскадроне, но чаще всего — в кузнице.

Поначалу эскадронный кузнец, дядя Архип, прогнал было Севку:

— Тут не кинематограф, чтоб глазеть. Конь поддаст копытом — и нет тебя, белобрысого…

Севка пулей домой. А обратно — с подковой.

— Может, сгодится?

— Добрая вещь всегда сгодится, — ответил Архип. — А знаешь ли ты, белобрысый, что подковы не дарят? В старину говорили, будто отдать подкову значит потерять свое счастье.