«Гарна справа! — восхищается Трофим. — И сам разодет, як на ту свадьбу, и конь под им — залюбуешься. А тут… не кобыла — наказание: хоть корми, хоть не корми вислоухую, вона усе як та рыба-тарань. Под стать кобыле и обмундировка — одно до другого!»

Степан Викторович догадывается о Крупениных мыслях. Видит он, конечно, все до мелочей: и кобылу, и шинель не по росту, и портупею из пеньковой веревки, на которой подвешена Трофимова шашка. Но не смеется командир. Разве виноват Крупеня, что не досталось ему доброго коня, что не подобрать шинели на богатырский рост? Нет, не по одежке судит о бойце эскадронный, он знает ему настоящую цену. Добродушный, медлительный, с виду нескладный Трофим Крупеня так преображается в бою, что самые отчаянные рубаки только диву даются. Ведь это он, Трофим, обезоружил белогвардейского полковника и, кинув его поперек седла, примчал к штабу. «Кусается, бисов сын! — доложил Крупеня, мешая русскую речь с украинской. — Пришлося постегать самую малость».

Крупеня в эскадроне один из ветеранов. Многих его товарищей уже нет в строю. Лишь холмики, насыпанные саперными лопатками по обочинам дорог, напоминают, что жили когда-то на свете Михаил Обдоньев, Максим Дерюгин, Андрей Святуха, Борис Восьмернев, Федор Дроздов…

Федор… До сих пор бойцы оглядываются на тачанку и опускают глаза, словно стыдясь, словно может их в чем-то упрекнуть покойный пулеметчик.

На войне бывают минуты, в которые решается судьба многих людей. Вот в такую минуту и соскочил с саней на снег Федор Дроздов с пулеметом в руках. Рывками отполз к бугорку, таща тяжелый «максим», изготовился и длинными очередями заставил спешиться атакующие казачьи сотни.

Зажатый с флангов, увязнувший в глубоком снегу эскадрон вырвался из лощины.

А Дроздов остался. Дерзко подпуская врага на близкое расстояние, он тщательно целился и бил без промаха, торжествуя и отчаянно ругаясь: