— Нам остается лишь уповать на время, — смиренно возвел очи горе епископ Франкон. — Мы все во власти Божьей… И кто знает, может, Эмма Птичка достаточно крепка в своей вере и все же постарается спасти душу язычника Роллона. Ибо — видит Бог! — он достоин этого.

Весь остаток ночи преподобный Франкон долго и самозабвенно молился, чтобы сказанное им стало явным.

Однако когда епископ встретился с Эммой из Байе, он держался с ней сурово. Это произошло лишь через десять дней после свадебного языческого пира, в дни празднования Пасхи.

Франкон заметил, что, став правительницей, Эмма хоть и не спешит встретиться с ним, но совершает много хороших поступков, как и подобает доброй христианке. Она пожертвовала многие драгоценности из свадебных даров на ремонт церквей в Руане, она выпросила у Ролло право устроить богадельню при строящемся монастыре Святого Годара. Да и само то, что правительница Нормандии была христианкой, благотворно влияло на крещеных норманнов, и они чаще стали посещать христианские храмы. Когда же настал день Светлого Христова Воскресения, Эмма явилась в храм Святого Мартина с целым отрядом крещеных викингов и даже Ролло привела.

Язычник какое-то время с интересом следил за службой, потом стал зевать, а в самый ответственный момент, когда все в полной тишине опустились на колени, а Франкон поднял просфору, символизирующую Агнца, раздалось мерное позвякивание шпор о плиты собора — это Ролло, окончательно устав от службы, покидал церковь.

— Он не должен был этого делать! — громко возмущалась Эмма, когда после мессы она прошла с Франконом в пустой скрипторий и теперь гневно металась среди пюпитров, порой машинально сдвигая восковые таблички с записями, задевая горки шуршащих свитков. — Он обещал мне, что будет вести себя пристойно!