Но он опаздывал. Опаздывал на целых полчаса – я это отлично видела, поглядывая на часы.

Честно говоря, в своей жизни мне не приходилось ждать ни разу – ну, за исключением тех случаев, когда речь шла о королеве. Уже несколько раз, уязвленная и раздосадованная, я готова была приказать кучеру уезжать, и почти сразу же представляла себе, как огорчит Марию Антуанетту известие о том, что столь важная встреча не состоялась. У королевы и так достаточно неприятностей. Я не хотела причинять ей боли. Моя рука, потянувшаяся было к шнуру, опускалась, и я терпеливо ждала. Вместе со мной дрожал под дождем и Жак.

За пять месяцев, миновавших после случая на Королевской площади, я полностью оправилась. Нельзя сказать, что я обо всем забыла, но, по крайней мере, сумела взять себя в руки и так часто внушала себе, что лучшая часть моей жизни – впереди, что полностью поверила в это. У меня даже появилась какая-то тяга к жизни, к счастью, к радости. Вот только любовь… Ее я больше не желала. Мне даже думать об этом было невыносимо.

Я тихо постучала в стенку кареты.

– Жак, вы, надеюсь, помните, что следует отвечать, если вас дома спросят, где я была? Помните, что только не здесь и не в Тюильри!

Кучер засопел под кожаным фартуком. Голос Жака прозвучал недовольно:

– Вы меня простите, ваше сиятельство, но неужто я так бестолков, что с первого раза запомнить не могу? У меня уже давно ответ готов.

– Ну и что же вы скажете? Где я была?

– Да хоть в Пале-Рояль…

Я подумала было, что это уж слишком, но в этот миг мне показалось, будто кто-то идет. Будто кто-то шлепал по лужам…

Этот кто-то был явно неуклюж. Я машинально нащупала у себя в сумочке тяжелый сверток с золотыми монетами.

Шаги приближались. Человек, видимо, споткнулся, и я услышала весьма грубую энергичную брань. Заранее чего-то опасаясь, я опустила на лицо густую серебристую вуаль.