Теперь он звучал совсем по-иному, но тоже знакомо Силван помнила, что терзало ее слух на поле боя И в госпитале, что слышалось в крике и стоне каждого солдата, искалеченного, раненного, истекающего кровью. Ярость и боль, отвращение и ужас. Ну, а ей-то это все зачем? К чему окунаться опять во всю эту боль, страдания, жестокость? Последние одиннадцать месяцев ушли у нее на попытки навсегда забыть ужасы прошлого, избавиться от кошмаров, до сих пор мучивших ее. «Беги! — подсказывал ей здравый смысл. — Прочь отсюда. Пока не поздно! Не то твоя дурацкая сострадательность устроит тебе здесь западню!» Но ноги упрямо несли ее вперед.«Позови Джаспера, скажи ему, что передумала. Уходи подобру-поздорову».

Медленно-медленно Силван всходила по ступенькам, все выше и выше, и все это время голос Ранда злобствовал, а Гарта — утихомиривал.

Из окна вылетела ваза с цветами и упала столь близко, что, разбившись, обдала ее брызгами, так что на туфлях и на платье появились влажные пятна. Надо полагать, лорд Ранд уже увидел ее и попытался прицелиться. Яснее намека и не придумаешь: ей давали понять, что на гостеприимство надеяться не приходится. Тем не менее, вместо того чтобы отступить и удалиться восвояси, Силван подняла одну из свежесрезанных диких роз, выпавших из разбившейся вазы, и, гордо вскинув голову, зашагала дальше, старательно скрывая свои опасения под маской напускного безразличия. Это бесстрастное выражение не раз выручало ее на поле боя.

У двери ее встречал Джаспер, лучащийся доброжелательностью, хотя в голосе его проскальзывало беспокойство:

— Входите, мисс. Поскорее! Так хозяин еще никогда не буйствовал, но, как знать, может, когда он увидит, какая вы милая леди, он припомнит былые светские манеры.

Силван позабавило бы простодушие Джаспера, если бы из его слов не стало ясно, как же плохо понимают в этом доме, что такое — инвалид.