— Что такое, женщина? Все, кажется, уже сказано. Что-нибудь непонятно?

— Да нет, ваша милость, все я поняла. Только вот думала, что вы, может, узнать захотите, почему это ваша жена не будет кормить дитя?

Что-то в том, как она говорила, заставило Радолфа вспомнить стоны, доносившиеся из комнаты Джоселин какой-то час тому назад. Говорят, все женщины кричат, когда у них схватки, — не зря ведь такая молва, правда? Знают, верно, что говорят.

Радолф протянул свой кубок проходившему мимо оруженосцу.

— Что, Джоселин никак оправиться не может, да?

Женщина ничего не ответила. Только головой помотала.

Он вцепился в ее руку, пониже плеча.

— Ей дурно?

— Не то, ваша милость.

— Ну так в чем дело? — Он ухмыльнулся. — Все своим чередом идет. Нос-то чего вешать?

— Умерла она. — Повитуха, верно, так бы мертвого младенца принимала, как она сейчас слушала и отвечала: вяло, угрюмо.

— Вранье.

Радолф точно знал, что не может быть в ее речах правды. Не сказать, конечно, что Джоселин таким уж крепким здоровьем отличалась, но изо всех его жен она единственная ему под стать была. И понимала его, как никто другой. И добром за добро платила. Никогда она ему не отказывала, крика его не замечала, не дулась, когда он нраву своему волю давал, а то и распускал руки.

И это она стала женой, подарившей ему сына.

— Врешь ты.

На этот раз он не повышал голоса, но повитуха отшатнулась так, словно он не то что накричал на нее, но еще и замахнулся.

— У нее там священник сейчас. — Женщина еще крепче прижала к себе захлебывающееся плачем дитя и стала бочком пробираться из холла.

— На вашу леди потом посмотрите. Нам сначала помыть ее надо. И прибраться там.