Я вообще решил, что буду теперь вести себя с Липучкой не так просто, как в прошлом году. И что при первом же удобном случае обязательно объясню ей (как это сделал Евгений Онегин в опере, которую я смотрел и слушал по телевизору), что люблю её всего-навсего «любовью брата», то есть так же, как Саша, который и в действительности был её двоюродным братом.

— Мы тебя тоже примем в комитет… Если заслужишь! — сказал или, вернее, крикнул Саша, потому что мы все не разговаривали, а орали, чтобы заглушить стрекотание мопеда.

— А вы чем заслужили?

— Поступками! — крикнул Саша.

— Какими?

— Скоро узнаешь!

— Ты расскажи ему, как у нас всё началось, — вмешалась Липучка.

«Заботится! Хочет, чтобы я обо всём узнал по порядку, с самого начала!.. — От этих мыслей мне почему-то стало очень приятно. — А хорошо, когда тебя любят!» — подумал я.

— Всё началось с велосипеда! Вот с этого самого! — крикнул Саша.

— То есть с мопеда?

— Нет, он ещё тогда был велосипедом. Это уж мы потом его сами в мопед переделали и коляску приспособили… Его Андрей Никитич своему племяннику подарил. Как совсем сюда переехал, так и подарил: врачи-то ему самому кататься запретили. Понятно?

— Понятно. А разве у него тут есть племянник?

— Есть! Кешка-Головастик… Только ты его в прошлом году не видел: ты к дедушке приезжал, а он к бабушке уезжал…

— Головастик?

— Прозвище такое. У него голова большая, лобастая, и всё время из неё всякие идеи наружу выскакивают. Кешка за один час столько всего напридумать может, что тебе и за год не придумать!

— А тебе?

— И мне тоже…

Мне почему-то было неприятно, что Саша в присутствии Липучки нахваливает какого-то незнакомого мне Головастика.

— Противное прозвище! Головастик! — прокричал я, заглушая стрекотание мопеда. — Лягушечье какое-то…