Дядя Сима снял очки, словно для того, чтобы я мог получше разглядеть его глаза. А глаза эти говорили: «Ваша тайна, мой дорогой друг, умрёт со мною. Ни под какой, даже самой жестокой пыткой я не выдам её!»

— Знаете ли, дядя Сима, я очень плохо переношу жару…

— Вам кажется, друг мой, что здесь жарко? Это потому, что вы волнуетесь. Потому что хотите рассказать мне нечто важное…

— Я уже всё рассказал!

— Как? Это и есть ваша тайна?

— Да.

— То, что вы плохо переносите жару?

— Вот именно!

— Но от кого же это надо скрывать? И почему?

— От моих родителей… От мамы и папы! Ведь я должен ехать в санаторий, на юг, а если они узнают, что я так плохо… так тяжело переношу жару, они меня туда не пустят! А я очень хочу поехать. Это — моя заветная мечта с самых, как говорится, младенческих лет!

Дядя Сима вернул очки на нос. И задумчиво потёр пальцами свою блестящую, словно отполированную, лысину:

— Но ведь со здоровьем, друг мой, шутки плохи. У вас, видимо, шалят нервы.

— Шалят, дядя Сима!

— И в чём это конкретно выражается?

Я очень хорошо знал, как шалят ребята у нас в классе или во дворе, и мог бы описать это во всех подробностях, но как именно шалят нервы — этого я не знал. И тогда добрый дядя Сима поспешил мне на помощь:

— Не чувствуете ли вы, друг мой, быстрой утомляемости? Повышенной сонливости?

— Да, я очень быстро утомляюсь. И всё время испытываю повышенную сонливость. Вот, например, на уроках я даже иногда покалываю себя перышком, чтобы не уснуть…

— А не бывает ли у вас по ночам тяжёлых сновидений? Не кричите ли вы во сне?

— Кричу! Не так уж часто, но кричу… И даже очень громко! Только мама с папой не слышат, потому что они спят в другой комнате, а бабушка — потому что она у нас глуховата.

— Ну а как дела с аппетитом?

Дела с аппетитом обстояли у меня прекрасно, но я тихо и грустно ответил: