— Мама? Я уезжаю раньше, чем планировала, — извиняясь, проговорила она.

— Фрэнки… тебе не кажется, что ты уже не ребенок, чтобы называть меня мамой? — Делла раздраженно фыркнула. — От этого я чувствую себя пенсионеркой!

— Мне очень жаль. — Фрэнки беспокойно прикусила губу. Слишком знакомая боль пронзила ее, когда Делла отмахнулась от новости о её отъезде. — Я должна ехать…

— Через час у меня назначена встреча с маникюршей, — нетерпеливо прервала Делла. — Я как-нибудь позвоню тебе в следующем месяце.

Фрэнки положила трубку. Сколько бы раз это ни повторялось, все равно обидно. Ее мать ведет слишком напряженную жизнь. Она не всегда была такой несдержанной с дочерью. Просто годы разлуки, которые Фрэнки прожила на Сардинии, испортили их отношения. В глубине сознания всегда таились тревога и страх, что мать и не заметит, если дочь однажды не вернется домой. Однако Фрэнки почувствовала угрызения совести за подобные мысли.

Щеки Фрэнки пылали от нарастающего раздражения. День клонится к вечеру, и чаша ее терпения переполнена. Сегодня она рассчитывала уже плыть на пароме в Геную, а чем занимается вместо этого? Трясется в отвратительно шумном маленьком «фиате» по узким и крутым дорогам Сардинии, по которым можно двигаться только черепашьим шагом. И почему? Синьор Меграс, владелец нескольких вилл, не снизошел до встречи с ней.

Дорога заняла намного больше времени, чем она ожидала. Конечно, она могла бы согласиться, чтобы ее подбросил тот самый служащий, Пьетро, — воплощение мужской сексуальности, с ненасытными черными глазами и шаловливыми пальцами. Фрэнки поморщилась, С возвращением на Сардинию, Фрэнки, на родину неотразимых самцов и жен — малолеток…

Она знала, что выводит ее из себя. Горы, эти самые горы, были ее тюрьмой в течение целых пяти лет. От этих воспоминаний веет ледяным холодом, так зачем выпускать их на свободу? Сейчас ей двадцать один, и она полностью управляет собственной жизнью.