– Я не смотрел никаких фильмов о Монтане, – твердо ответил Карлос.

Флетчер Хьюз вздохнул.

– Так или иначе, Кэрри приехала в Нью-Йорк из какой-то деревушки на Диком Западе. В большом городе она – как младенец в джунглях.

– Кэрри? Так ее зовут? Можно мне ее навестить?

– Это твоя больница.

– Она принадлежит «Фонду Виэйра», а не мне лично, – сухо поправил Карлос.

Кэрри лежала на уютной кровати и с изумлением оглядывала палату. Все происшедшее казалось ей каким-то сном. Рядом в детской кроватке посапывала Долли. Добрая медсестра накормила ее детским питанием, сменила ползунки и уложила спать. Теперь она сыта, спокойна, в тепле и в безопасности... На глазах у Кэрри снова выступили слезы – слезы слабости и стыда. Почему она сама не смогла обеспечить своей дочери безопасность, тепло и уют?

Решение ее проблем лежало на поверхности, но до сих пор Кэрри предпочитала прятать голову в песок. Теперь же она горько корила себя за эгоизм и малодушие. Что она за мать – вытащила ребенка среди ночи на улицу, где оба могли погибнуть от холода или стать жертвами бандитов, только потому, что не желала с ним расстаться? Настоящая мать думала бы прежде всего не о своих чувствах, а о безопасности малыша. Кэрри двадцать лет – давно уже не ребенок. Может быть, она и не окончила школу, но она не дура и умеет отличать хорошее от дурного. Только теперь она поняла правоту своей матери...

– Если ты отдашь ребенка на усыновление, то сможешь вернуться домой, – говорила мать, глядя на нее покрасневшими от горьких слез глазами. – Но если решишь оставить малыша при себе, впереди тебя ждет только горе. Ты совершила большую ошибку, Кэрри, ты поступила не так, как следовало, и теперь за это расплачиваешься.

Тогда эти слова показались Кэрри невыносимо жестокими, но прошедшие месяцы убедили ее в правоте матери. Она бросилась в Нью-Йорк, полная наивных надежд, что Грэм обрадуется ребенку, примет их обоих с распростертыми объятиями и женится на ней, как обещал. Но, узнав, что Кэрри дала жизнь нежеланной дочери, Грэм пришел в ярость. Он не хотел с ней жить и, разумеется, не имел ни малейшего желания на ней жениться.