Антон понимал, что за лето изменился и он сам. По утрам, войдя в вестибюль школы, бросал в зеркало быстрый, незаметный для окружающих взгляд и сразу отводил глаза. В этом году все ему не нравилось: и сердитые, чуть выпученные глаза, и прыщики, то и дело возникавшие на носу, и тяжелые, грубые руки.

— Эй, председатель!

Антон оглянулся. Вдоль низкого бетонного заборчика, отделявшего школьный двор от остального мира, широко расставляя длинные ноги в новеньких белых кроссовках, вышагивал Бусла. Рядом семенил, едва доставая макушкой до плеча, Вишняков, непонятно оживленный, будто уже позабывший, как Бусла смеялся в классе над его сочинением.

— Ты что, место для площадки выбираешь?— заметил Бусла.

— Да нет, просто так...

Вот так, на ходу решать, где лучше поставить коробочку, Антону не хотелось.

— Лучше поставить за котельной. Только надо быстрей, пока щиты не увезли.

— Щиты?

— Возле гаража их навалом. У строителей это был забор.

— Может, пойдем посмотрим?—Антон с надеждой взглянул в сторону шоссе: школьный двор от гаража отделяла всего лишь сотня метров.

4

— Не лезь, куда не следует! —Елисеева проворно вскочила с кресла и шлепнула Шныри-ка по руке. До чего же он любопытный, этот Шныров! Мало, что высмотрел все на трюмо, потрогал пилочки для ногтей, коробочку с пудрой, понюхал флакон с духами—теперь еще полез в ящики. Зачем она только его пустила в свою квартиру? Поболтать с ним интересно, но кто мог подумать, что он такой нахал?

— А я не лезу, не лезу.— Шнырик покорно отскочил в сторону.— Я просто за ручку подержался, ручка красивая, у Вишнякова на шкафах точно такие.

— Ты что, с ним дружишь? Ты же над ним смеялся.

— Когда?

— Когда сочинение читали.

— А-а,—по лицу Шнырика скользнуло уныние,—пусть не врет. Какой из него летчик, если он на кладбище вечером боится? Мы его сколько раз с Буслой звали—не идет. А тебе что, Вадик нравится?