Ничего особенного и не случилось, но все же ему незачем знать, как она разгуливала перед своим работодателем, в чем мать родила!

Но он и не узнает.

Если только Гибсон Уокер ему не скажет.

Не скажет ведь?!

От этой мысли Хлою снова бросило в жар. Только бы не сказал!

– Целуемся, дамочки. Округляем губки, – услышала она.

Хлоя спрятала лицо в ладони, вспомнив, как глядела на него, чмокая губами. Святые небеса! Лучше бы она умерла.

И, наконец, Гибсон произнес:

– Ладно, это все. Большое спасибо. По-моему, мы отлично поработали.

Модели начали оживленно переговариваться, причем рыжая девица с забавным акцентом тараторила громче всех. Только и слышно было: «Гибзон то» да «Гибзон это». А Гибсон ей отвечал, грубовато и совершенно равнодушно, как будто ему каждый день приходилось иметь дело с голыми красавицами.

Вообще-то, так оно и было!

Раздались звуки шлепающих по полу босых ног. Модели направились к кабинкам для переодевания и начали открывать двери. Кто-то дернул дверь кабинки, где пряталась Хлоя.

– Я н-не готова, – выдавила она.

Она никогда не будет готова. Если б можно было, так и просидела бы в кабинке до конца своих дней.

Ее пальцы дрожали уже меньше. Так что Хлоя застегнула платье до самой верхней пуговицы. Затем одернула подол, затянула пояс и глубоко вздохнула.

Она пыталась придать себе вид благоразумной, сдержанной, уверенной женщины. Впрочем, так она и выглядела, если не обращать внимания на растрепавшиеся светлые волосы и лихорадочный румянец на щеках.

Но несколько секунд назад все было гораздо хуже!

Через дверь Хлоя слышала, как одеваются девушки. Они смеялись и болтали. Двери кабинок начали хлопать.

– Пока, Гиб!

– Увидимся!

– Счастливо, Гиб.

Они ушли, осталась только тишина. И Гибсон Уокер.