Вернувшись наконец домой, она с трудом закрыла наружную дверь: пружины все же пострадали от сильного удара. Еще одно напоминание об Остине не доставило ей удовольствия. Она, в свою очередь, с такой силой захлопнула внутреннюю деревянную дверь, что задребезжали окна, пробралась мимо сваленных в кучу нестиранных вещей – он терпеть этого не мог, – упала в спальне на сбившиеся простыни и уставилась в потолок.

Еще до рассвета Остин забросил свои сумки в открытый кузов пикапа, старого, почти антикварного «шевроле» с достаточным количеством вмятин, чтобы придать ему ярко выраженную индивидуальность. Мотор тихо загудел, когда он включил зажигание. Он никогда не переживал из-за того, что огромное, как парковая скамья, переднее сиденье пришлось накрыть одеялом, потому что обивка протерлась насквозь. И он не бросил туда первую попавшуюся старую тряпку. Нет, он тщательно прогладил то специально найденное одеяло, которое затем положил на сиденье. Трейси оно, правда, не нравилось, потому что катышки искусственного меха прилипали к ее одежде. Она вообще не часто ездила на его пикапе.

Остин знал, что она предпочитала свой новый красный «камаро». Бросив спортивную сумку на пассажирское сиденье, он уселся за руль, захлопнул покрытую ржавчиной дверь и поехал домой, в Том-Бин.

Еще до полудня того же дня Трейси погрузила на заднее сиденье «камаро» две корзины, доверху наполненные грязным бельем, в багажник – три чемодана, а на сиденье рядом с собой – дамскую сумку, набитую разнообразными вещами, необходимыми в путешествии, включая конфеты и шоколад. Ближайшие несколько недель будут одинокими, но в этот раз она не собиралась извиняться или сожалеть. Она не виновата, что родилась в обеспеченной семье. И она готова была и пыталась делиться с ним всем, что у нее было. Но Остин чертовски горд.

Может, к тому времени, когда начнутся занятия, он поймет, что был не прав, и они снова будут вместе.