Все его стихи посвящались «датам» и начинались словами: «В этот день…»

В этот день — от близких в дальней дали —

Боль разлуки выдержать я смог,

Потому что дал мне Деткин Алик

Мужества и дружества урок.

Он, найдя к спасенью верный путь,

Победил злодейство,

мрак

и жуть!

— Ты как-то невнятно прочитал. Прочти поясней и погромче! — попросил я.

Принц Датский повторил — и строки долетели до Наташи Кулагиной.

Она подошла ко мне и шепнула, словно охлаждающим ветерком прошелестела:

— Твой памятник не должен быть воздвигнут на останках несчастного Глеба. Пусть он выйдет из вагона вместе со всеми.

— О, как ты добра! — только и мог в ответ пролепетать я.

— Шепчетесь там, — ревниво, как мне показалось, и загробно, будто с того (или, вернее, со своего!) света, проворчал Покойник. Он развалился напротив с записной книжкой и карандашом в руках. — А я вам всем готовлю сюрприз, — угрожающе пообещал он.

Покойник покоился на лавке, хотя некоторые пассажиры, вошедшие недавно, покоились на своих двоих.

— Ты бы лучше не лежал, а сидел, — посоветовал я. — И сразу образуются два лишних места.

— Пушкин, как известно, сочинял лежа, — с плохо скрываемым самомнением ответил Покойник.

— На собственном диване или в постели, — пояснила Наташа. — А как он вел бы себя в электричке — это никому не известно.

— Что Наташа недавно шепнула тебе на ухо? И что ты ответил ей? — требовательно, будто мы подсказывали друг другу на уроке, где это делать не полагается, осведомилась Валя Миронова. Ее карандаш тоже не расставался с тетрадью, стремясь увековечить все детали нашего победного возвращения. Добросовестность и вечное желание «перевыполнить норму» не покидали ее.

— Ну, напиши так: «Наташа и Алик шепнули друг другу на ухо что-то неопределенное», — посоветовал я.