Видятся только по праздникам. И надо всем доказывать, что у них все замечательно, просто временно так сложились обстоятельства… Все дело в том, что муж Рейчел был писателем. Когда-то в юности он написал неплохую книгу, но она не стала бестселлером и о ней быстро забыли все, кроме самого Карла и его родственников. Правда, она есть во всех университетских библиотеках. А один из его рассказов был напечатан в «Нью-Йоркере», но с тех пор прошло десять лет. Карл нигде не работал, он что-то писал время от времени – делал наброски к новой книге. Работа шла медленно, и у него начались нервные срывы. А для сохранения популярности он постоянно должен был присутствовать на каких-то тусовках, заводить знакомства, которые ни к чему не приводили. И однажды он решил, что надо покорять Голливуд. Эта идея осенила его во время очередного выписывания чеков на ежемесячные расходы. Надо было решать – или ехать отдыхать всей семьей на океан, или отправить Дженнифер в Европу с классом для стажировки в немецком и французском. То есть выбрать что-то одно, так как два мероприятия совместить не удавалось.

– Черт, – сказала тогда Рейчел, – я получаю самые высокие гонорары в Вашингтоне, Виргинии и Мэриленде и почему-то не могу себе позволить жить так, как мне хочется! Это все инфляция виновата!

Карл насупился и сказал:

– Это не инфляция. Просто мы живем на одну зарплату. А надо жить на две. Я решил завязать с литературой и…

Честно говоря, Рейчел подумала, Карл скажет, что пойдет преподавать в университет, куда его давно приглашали. Она на секунду почувствовала прилив беспредельного счастья. В ее мозгах молнией сверкнули радужные перспективы: Карл преподает в Джорджтаунском университете, Дженнифер сможет учиться там бесплатно, а Рейчел, облегченно вздохнув, не будет хвататься за все, а начнет тихо и без суеты вести одно-два дела в год и свободное время посвящать семье и самообразованию, будет ходить на концерты с Дженнифер, поступит на курсы мексиканской кухни… Она всегда мечтала научиться хорошо готовить. А может быть, родить еще малыша? Но в тот момент, когда перед ее глазами уже предстала умилительная картина голубого одеяльца и розовой мордочки младенца, Карл закончил начатую фразу: