- Господи боже мой! - воскликнул Эдмунд. - Теперь во мне ожили воспоминания раннего детства. Вы господин Леонгард?

- Разумеется, я зовусь Леонгардом, а не как-нибудь по-иному, - ответил золотых дел мастер. - Однако меня удивляет, что вы помните меня с таких давних времен.

- И все же это так, - подтвердил Эдмунд. - Я помню свою радость всякий раз, как вы приходили к нам в дом, потому что вы приносили мне сласти и вообще много со мной возились; и все же я всегда испытывал какое-то робкое благоговение, известное стеснение и страх, от которых не мог отделаться даже после вашего ухода. Но воспоминание о вас сохранилось живым в моем сердце главным образом благодаря рассказам отца. Он гордился вашей дружбой, так как вы необыкновенно искусно вызволяли его при всяких досадных случайностях из затруднительных положений, в которые нередко попадаешь в жизни. Но с особым воодушевлением рассказывал он о том, как глубоко вы проникли в оккультные науки и даже приобрели власть над стихиями, а иногда - не посетуйте на мои слова - он ясно давал понять, что, если смотреть здраво, вы в конце концов не кто иной, как Агасфер, вечный жид!3

- А почему не Гамельнский крысолов,4 не "Старик Везде-Нигде"5 или Петерменхен - дух домашнего очага, или, может быть, какой другой кобольд? перебил юношу золотых дел мастер. - Но хорошо, допустим, отрицать это я не собираюсь, что я нахожусь в совершенно особых обстоятельствах, о которых не должен рассказывать, чтобы не навлечь на себя напастей. Вашему папаше я действительно сделал много добра при помощи моих тайных знаний; особенно обрадовал его гороскоп, который я составил при вашем рождении.

- Ну, что касается гороскопа, тут особенно радоваться нечему, - сказал Эдмунд, залившись краской. - Отец не раз повторял мне, что согласно вашему прорицанию из меня выйдет великий человек, либо великий художник, либо великий глупец.