— В отличие от вас, я не выехала из дому в снежную бурю на лошади!

После этих слов Каре вдруг стало весело. Смиренная кротость ее больше не устраивала. На самом деле кроткой она никогда не была. Просто молчала первые четыре года, сначала — от горя, потом — от недоверия. Она играла совсем не свойственную ей роль. И больше этого никогда не сделает! Джейк гневно уставился на нее.

— Я прошу прощения. Я… Я… — растерялась Кара.

Джейк, едва разжав зубы, процедил:

— Вы что-то говорили насчет того, что вам нужно позвонить?

— Да. Мой телефон не ловит сигнал.

— Пойдемте со мной.

Дора накинула плед на плечи Каре.

— Не волнуйтесь, — прошептала она. — Когда мой сын лает, это гораздо хуже, чем когда он кусает.

Не совсем понимая, о чем говорит Дора, Кара слабо улыбнулась ей.

Джейк ждал ее возле высокой стойки портье неподалеку от главного входа. Настольная бронзовая лампа с большим абажуром тускло освещала гостевую книгу, пожелтевшую от времени. Рядом стоял телефонный аппарат — старомодный, со скрученным проводом, с круглым диском для набора номера и массивной черной трубкой.

— Мне надо сделать не местный звонок, — сказала она.

— Хорошо. — Он подвинул к ней телефон.

— Я возмещу вам расходы…

— Звоните.

Джейк злился, но не на Кару. Человек, на которого он злился, был он сам. Джейк был недоволен собой, своим поведением. А еще он злился на своего брата Дина — за то, что тот нарушил его добровольное заточение и разбередил в нем чувства, которые лишь недавно стали немного утихать.

— Ты эгоист, — заявил ему Дин сегодня днем.

Семья Джейка нагрянула к нему всем составом вчера вечером, со смехом и шутками, на джипе, арендованном ими здесь, сразу после приземления в аэропорту Монтпилиера, столицы штата Вермонт.

— Я всего лишь хотел, чтобы меня оставили в покое! — раздраженно ответил тогда Джейк.